Мировая политика стремительно меняется, и вместе с ней меняется значение целых регионов. Если еще несколько десятилетий назад Южный Кавказ рассматривался преимущественно как пространство соперничества России, Турции, Ирана и западных государств, то сегодня в регионе все отчетливее проявляется фактор Китая. Пекин уже давно перестал быть исключительно экономической сверхдержавой. Последовательно расширяя свое политическое, технологическое и инвестиционное присутствие, он становится одним из ключевых участников формирования новой архитектуры международных отношений.

Как меняется внешнеполитическая стратегия Китая? Насколько реалистичны ожидания стран Южного Кавказа относительно китайского присутствия? Может ли регион стать одним из ключевых звеньев новой евразийской архитектуры или его значение по-прежнему будет определяться исключительно логикой транзита?

Об этом в эксклюзивном интервью CASPIA рассказал грузинский политолог, синолог, эксперт по внешней политике Китая, приглашенный преподаватель Тбилисского государственного университета и исследователь китайско-кавказских отношений Шалвы Чихладзе.

— В последние годы Китай все чаще рассматривается не только как экономическая держава, но и как один из архитекторов нового мирового порядка. Как, по вашему мнению, меняется внешнеполитическая стратегия Пекина в условиях усиливающегося противостояния с Соединенными Штатами, и какие последствия эта трансформация может иметь для Южного Кавказа?

— После начала политики реформ и открытости в 1978 году Китай сосредоточился на модернизации экономики, придерживаясь стратегии «держаться в тени» и избегая активного участия в международных кризисах. Пекин стал одним из главных выгодоприобретателей существующего мирового порядка, сохраняя осторожность во внешней политике.

С приходом к власти Си Цзиньпина в 2012 году ситуация изменилась. Китай отказался от политики «низкого профиля» и превратился в полноценного глобального игрока. Сегодня Пекин укрепляет те элементы международной системы, которые отвечают его интересам, одновременно стремясь мирными средствами корректировать нормы, противоречащие его стратегическим целям. Китай уже не ограничивается ролью «мировой фабрики», а выступает как одна из ведущих мировых держав.

Для Южного Кавказа расширение присутствия Китая связано прежде всего с обеспечением устойчивости международных цепочек поставок. Китай установил безвизовый режим со всеми тремя государствами региона, развивает всеобъемлющее стратегическое партнерство с Азербайджаном и Грузией и стратегическое партнерство с Арменией.

Все три страны заинтересованы в расширении сотрудничества с Китаем. Однако ожидания государств Южного Кавказа зачастую значительно превосходят реальные стратегические приоритеты Пекина. Именно поэтому необходим более реалистичный подход и серьезная аналитическая работа.

— Традиционно Китай избегал активного политического участия в делах Южного Кавказа, сосредотачиваясь преимущественно на экономическом сотрудничестве. Сохраняется ли такой подход сегодня?

— После распада Советского Союза Китай одним из первых признал независимость государств Южного Кавказа, однако в 1990-е годы был сосредоточен на внутренней модернизации и не стремился активно участвовать в региональной политике.

Этот подход в целом сохраняется и сегодня. Китай не заинтересован в политическом микроменеджменте региона, предпочитая концентрироваться на экономическом сотрудничестве, гуманитарных связях и развитии транспортно-логистической инфраструктуры.

При этом за последние десятилетия Баку, Тбилиси и Ереван значительно лучше осознали значение Китая как одного из мировых центров силы. Для самого Пекина Южный Кавказ важен прежде всего как элемент устойчивых логистических цепочек и стабильный партнер.

Все три государства региона проводят все более многовекторную внешнюю политику, рассматривая Восточную Азию как дополнительное направление внешнеэкономического развития. Вместе с тем необходимо сохранять реализм: по своему стратегическому значению Южный Кавказ пока не занимает для Китая такого места, какое он имеет для России, Турции, Ирана или западных государств.

— На фоне нестабильности традиционных транспортных маршрутов значение Среднего коридора существенно возросло. Насколько этот маршрут действительно стал стратегическим приоритетом для Китая?

— Последние годы показали, насколько важной стала устойчивость транспортных маршрутов. Военные конфликты в различных частях Евразии повысили значение Среднего коридора, который после завершения карабахского конфликта стал одним из наиболее безопасных направлений между Восточной Азией и Европой.

Дополнительным преимуществом являются стабильные отношения между Казахстаном, Азербайджаном, Грузией и Турцией, а также рост железнодорожных и контейнерных перевозок по маршруту Баку—Тбилиси—Карс.

Однако сохраняются серьезные ограничения. Средний коридор по-прежнему уступает Транссибирской магистрали по уровню интеграции. Различная ширина железнодорожной колеи, необходимость прохождения нескольких таможенных процедур и пересечения Каспийского моря увеличивают стоимость и сроки перевозок.

Если страны маршрута смогут гармонизировать таможенные процедуры и тарифную политику, Средний коридор сможет конкурировать не только в кризисные периоды, но и в обычных экономических условиях.

— После подписания соглашения о стратегическом партнерстве между Грузией и Китаем значительно активизировались экспертные дискуссии. Как вы оцениваете практические результаты этого партнерства?

— Следует учитывать особенности китайской дипломатической культуры. В отличие от западного понимания стратегического партнерства, Китай использует многоуровневую систему отношений, где большое значение имеют политические декларации и гибкость механизмов сотрудничества.

Само по себе установление всеобъемлющего стратегического партнерства между Грузией и Китаем является логичным шагом. Однако после ухудшения отношений Тбилиси с ЕС и США этот процесс стал восприниматься многими как возможный геополитический разворот Грузии.

На практике уже достигнуты конкретные результаты: введен взаимный безвизовый режим, увеличилось количество прямых авиарейсов, развивается туристический обмен и растут объемы грузоперевозок.

Вместе с тем китайские инвестиции пока остаются относительно скромными, несмотря на соглашение о свободной торговле. Существенной проблемой остается и ограниченная структура грузинского экспорта в Китай, которая на протяжении многих лет практически не меняется. Поэтому грузинскому бизнесу необходимо активнее искать новые ниши на китайском рынке.

— Может ли углубление сотрудничества между Грузией и Китаем осложнить отношения Тбилиси с Европейским союзом и Соединенными Штатами?

— Современная международная система существенно отличается от эпохи холодной войны. Сегодня государства тесно взаимосвязаны экономически, поэтому политика жесткого выбора между Востоком и Западом становится все менее реалистичной.

Для Грузии стратегически важно сохранять интеграцию с западными институтами безопасности и одновременно развивать экономическое сотрудничество с ведущими азиатскими державами, включая Китай.

Проблема заключается не в отношениях с Пекином как таковых, а в ухудшении диалога Тбилиси с Брюсселем и Вашингтоном в последние годы. Именно это создает впечатление изменения внешнеполитического курса страны.

В долгосрочной перспективе Грузии необходимо восстановить конструктивные отношения с западными партнерами, одновременно сохраняя прагматичное сотрудничество с Китаем, которое отвечает ее геоэкономическим интересам.

— Сегодня все чаще говорят о конкуренции между китайской инициативой «Один пояс — один путь» и поддерживаемым Западом проектом экономического коридора Индия — Ближний Восток — Европа (IMEC). Насколько эти проекты действительно конкурируют друг с другом, и какое место в этом соперничестве может занять Южный Кавказ?

— На данном этапе говорить о прямой конкуренции преждевременно. В отличие от Китая, Индия пока не приступила к практической реализации IMEC в полном объеме, поэтому реального соперничества инфраструктурных проектов пока нет.

Если в перспективе Индия активнее включится в развитие транспортной инфраструктуры, это, скорее, усилит транзитный потенциал Южного Кавказа. Конкуренция между транспортными маршрутами стимулирует повышение эффективности логистики, развитие инфраструктуры и привлечение инвестиций. Поэтому появление альтернативных коридоров следует рассматривать скорее как возможность, чем как угрозу.

— Если проект Зангезурского транспортного коридора будет реализован, насколько он может представлять интерес для Китая? Может ли Пекин стать одним из будущих инвесторов или ключевых пользователей этого маршрута?

— Потенциально интерес Китая возможен, однако ожидать быстрого и масштабного участия Пекина не стоит. Китай традиционно осторожно подходит к инвестициям в транспортную инфраструктуру Южного Кавказа.

Примером служит проект глубоководного порта Анаклия, где грузинские власти сделали ставку на более гибкую модель управления для привлечения различных международных операторов.

Главным фактором привлекательности региона остается уровень координации между государствами Южного Кавказа. Крупные международные инвесторы значительно охотнее работают там, где существует политическая предсказуемость, согласованность действий и региональное сотрудничество.

— В последние годы Китай значительно усилил свое присутствие в Центральной Азии. Как это влияет на значение Южного Кавказа? Рассматривает ли Пекин Кавказ как самостоятельное направление или как продолжение центральноазиатского маршрута?

— Ограничения Среднего коридора приводят к тому, что Китай пока рассматривает его прежде всего как альтернативный маршрут, значение которого возрастает в периоды региональных кризисов.

Вместе с тем восприятие Южного Кавказа в Китае заметно изменилось. Если раньше регион воспринимался как часть постсоветского пространства, то сегодня все чаще рассматривается как естественный мост между Европой и Азией.

С точки зрения логистики Южный Кавказ является продолжением Центральной Азии. Без транспортной связанности этих регионов невозможно обеспечить полноценное функционирование евразийских маршрутов. Если Центральная Азия — это основная часть транспортной системы, то Южный Кавказ представляет собой ее выход к европейским рынкам.

— Несмотря на высокий интерес к китайским инвестициям, их объем в странах Южного Кавказа остается сравнительно небольшим. Что сдерживает более активный приток китайского капитала?

— Несмотря на позитивную динамику последних лет, масштаб китайских инвестиций в регионе остается ограниченным.

Государства Южного Кавказа уже обладают достаточным уровнем политической стабильности для совместного продвижения инвестиционных проектов. Одной из перспективных инициатив могло бы стать создание постоянного формата «3+1» (Южный Кавказ + Китай), который объединил бы политический диалог, экспертное сообщество и бизнес.

Необходимо глубже изучать китайский рынок, расширять экспортные возможности, гармонизировать таможенные процедуры и активнее развивать прямые связи между компаниями.

После пандемии COVID-19 китайские компании стали значительно осторожнее при принятии инвестиционных решений, а государственный контроль над экономикой усилился. Именно поэтому привлечение китайского капитала требует более системной и долгосрочной работы.

— В этом году исполняется более десяти лет с момента запуска инициативы «Один пояс — один путь». Как изменилась философия этого проекта?

— За последнее десятилетие инициатива «Один пояс — один путь» существенно изменилась. Если первоначально основной акцент делался на строительстве масштабной транспортной и энергетической инфраструктуры, то сегодня Китай переходит к более избирательной модели сотрудничества, основанной на технологиях, инновациях и экономической эффективности.

Опыт реализации крупных инфраструктурных проектов показал высокие финансовые и политические риски. В результате Пекин сделал ставку на принцип «малое, но эффективное», сократив масштабы проектов и повысив требования к их коммерческой эффективности.

Приоритет постепенно смещается в сторону цифровой инфраструктуры, искусственного интеллекта, телекоммуникаций, центров обработки данных, спутниковых технологий, цифровой торговли и «зеленой» энергетики. Одновременно Китай отказался от финансирования угольной энергетики за рубежом и значительно активнее инвестирует в возобновляемые источники энергии, производство аккумуляторов и электромобилей.

Эта трансформация отражает изменения внутри самой китайской экономики. Сегодня Пекин делает ставку на экспорт технологий, цифровых решений и высокотехнологичной продукции, а не только на строительство инфраструктуры.

В результате инициатива «Один пояс — один путь» постепенно превращается из преимущественно инфраструктурного проекта в платформу технологического, цифрового и инновационного сотрудничества, где ключевое значение имеют качество инвестиций, устойчивое развитие и формирование новых международных технологических стандартов.