После событий 2020–2023 годов Южный Кавказ оказался в точке глубокой геополитической трансформации. Регион, который на протяжении десятилетий воспринимался как пространство «замороженных конфликтов» и постсоветской неопределенности, сегодня всё чаще рассматривается как один из ключевых узлов новой евразийской архитектуры. Изменение баланса сил, рост значения транспортных и энергетических коридоров, усиление конкуренции между глобальными центрами силы, а также формирование новых региональных связей превратили Южный Кавказ из периферии мировой политики в территорию стратегического пересечения интересов.

Одновременно регион остаётся пространством сложного стратегического соперничества. Здесь пересекаются интересы России, Турции, Ирана, США, Европейского союза и Китая. Вопросы безопасности всё теснее переплетаются с энергетикой, логистикой и технологиями, а глобальные кризисы - от Украины до Ближнего Востока - всё сильнее отражаются на региональных процессах.

На этом фоне Азербайджан постепенно укрепляет роль не только регионального государства, но и самостоятельного геополитического актора, способного влиять на процессы далеко за пределами Южного Кавказа. Развитие Среднего коридора, энергетическое сотрудничество с Европой, углубление связей с Центральной Азией и тюркским миром, а также стремление сохранять многовекторный внешнеполитический курс делают Баку одним из наиболее заметных участников новой евразийской динамики.

CASPIA представляет эксклюзивное интервью с американским профессором международной политики и экспертом по геополитике Евразии, Южного Кавказа, Центральной Азии и Ближнего Востока Хуманом Садри. Хуман Садри - доктор наук Виргинского университета, бывший исследователь Института Гувера при Стэнфордском университете, автор шести научных книг и более 100 академических и аналитических публикаций по вопросам международной безопасности, геоэкономики, энергетики и стратегического планирования. Он также является профессором Университета Центральной Флориды — одного из крупнейших университетов США - и консультировал государственные структуры Соединённых Штатов, международные организации и частный сектор по вопросам безопасности, развития и геополитического анализа.

- Госопдин Садри, после того как Азербайджан восстановил контроль над Карабахом, регион вступил в совершенно новый этап. Как, по Вашему мнению, изменилась архитектура Южного Кавказа после 2023 года? Можно ли сказать, что эпоха постсоветского статус-кво на Кавказе окончательно завершилась?

- На мой взгляд, Южный Кавказ после 2023 года постепенно уходит от постсоветской архитектуры управления конфликтами и переходит к более гибкому политическому порядку, основанному не на «замороженных» механизмах, а на изменяющемся балансе сил. Крах формата Минской группы, ослабление арбитражной роли России и восстановление Азербайджаном контроля над Карабахом в совокупности свидетельствуют о завершении статус-кво, существовавшего с 1991 года.

Однако пока формируется не стабильный новый порядок, а скорее постпостсоветская фаза, в которой архитектуру Кавказа будут определять уже не унаследованные посреднические форматы, а вопросы суверенитета, транспортной связанности и регионального торга между государствами.

- Насколько сегодня реалистично формирование устойчивой системы регионального сотрудничества между Азербайджаном, Арменией и Грузией без внешнего доминирования крупных держав?

- Если проводить аналогию с Европой, то полностью самостоятельная и самодостаточная система регионального сотрудничества на Южном Кавказе теоретически возможна, но в нынешних условиях пока малореалистична. В отличие от послевоенной Западной Европы, Азербайджан, Армения и Грузия по-прежнему сталкиваются с глубоким дефицитом доверия, асимметричным восприятием угроз и различными внешнеполитическими ориентациями, что затрудняет дистанцирование от влияния крупных держав.

Тем не менее функциональное сотрудничество - прежде всего в сферах транспортной связанности, торговли, энергетического транзита и технических вопросов - может постепенно развиваться при условии взаимного уважения суверенитета и справедливого распределения выгод. Со временем это способно заложить основу для более глубокой региональной интеграции. Опыт ЕС показывает: устойчивое сотрудничество возникает после стабилизации стратегической реальности, а не до нее.

- Почему Южный Кавказ в последние годы превратился в арену одновременной энергетической, транспортной и военно-политической конкуренции?

- Южный Кавказ стал зоной пересечения энергетической, транспортной и военно-политической конкуренции потому, что находится на стыке глобальной зависимости от углеводородов и усиливающегося соперничества великих держав. Нефтегазовые коридоры региона, маршруты Восток - Запад и близость к России, Ирану, Турции и Европе делают контроль над этим пространством стратегически ценным именно в тот момент, когда традиционные механизмы безопасности ослабли. 

В результате инфраструктурные проекты, энергетические потоки и военное влияние всё больше переплетаются между собой, превращая Южный Кавказ не в периферийное постсоветское пространство, а в многофункциональный геополитический узел.

- Как Вы оцениваете трансформацию роли Азербайджана - от регионального государства к самостоятельному геополитическому игроку?

- Если смотреть позитивно, трансформация Азербайджана отражает осознанный переход от уязвимости к стратегической автономии, а не внезапную демонстрацию силы. Укрепляя суверенитет, используя энергетические и транзитные возможности, модернизируя армию и диверсифицируя дипломатические площадки - от ЕС и Турции до Глобального Юга и Движения неприсоединения - Азербайджан сумел снизить внешнюю зависимость и одновременно расширить пространство для маневра.

Сегодня Азербайджан уже выступает не как пассивный региональный участник, а как самостоятельный геополитический узел, способный влиять на процессы, формировать повестку и выстраивать баланс между более крупными державами на собственных условиях, оставаясь при этом средней державой, а не глобальной силой.

- Азербайджан одновременно выстраивает отношения с Турцией, Россией, ЕС, США, Китаем и странами Центральной Азии. Насколько сложно сегодня сохранять такой стратегический баланс?

- Поддерживать подобную стратегию становится всё сложнее, но это по-прежнему возможно, поскольку Азербайджан действует в раздробленной и конкурентной международной системе, где интересы государств всё чаще сталкиваются, а не совпадают.

Балансирование между Турцией и Россией, взаимодействие с ЕС и США без формального присоединения к каким-либо блокам, расширение связей с Китаем и восстановление тесных контактов с Центральной Азией требуют постоянной калибровки, дипломатической дисциплины и репутации надежного партнера.

Главная сложность заключается не в самой диверсификации, а в том, чтобы ни одно направление не стало доминирующим. Тем не менее опыт Азербайджана показывает, что институциональная гибкость, энергетические ресурсы и сотрудничество по конкретным вопросам до сих пор позволяют ему удерживать этот баланс лучше, чем большинству сопоставимых средних держав.

- Многие эксперты говорят о появлении нового типа «средних держав». Можно ли считать Азербайджан примером такой формирующейся средней державы?

- Да, Азербайджан вполне можно рассматривать как пример формирующейся «новой средней державы» в современном понимании международных отношений. Его влияние основано не на размерах территории или лидерстве в блоках, а на стратегическом положении, дипломатии по конкретным направлениям, энергетических и транспортных возможностях, а также способности формировать повестку в отдельных международных институтах, таких как Движение неприсоединения.

Особенность Азербайджана заключается в способности превращать региональные ресурсы в глобальную значимость — выступая не как последователь великих держав и не просто как региональное государство, а как гибкий актор, ориентированный на суверенитет и способный одновременно влиять на процессы сразу в нескольких пространствах.

- Как меняется восприятие Азербайджана в Вашингтоне после энергетического кризиса в Европе и изменений глобальных транспортных маршрутов? Понимает ли Запад в полной мере стратегическое значение Азербайджана для Евразии?

-Восприятие Азербайджана в Вашингтоне стало более прагматичным и основанным на интересах после энергетического кризиса в Европе и перестройки евразийских транспортных маршрутов. Сегодня Азербайджан всё чаще рассматривается уже не как периферийное постсоветское государство, а как надежный поставщик энергии, транзитный узел и стабилизирующее связующее звено между Европой и Азией.

Тем не менее Запад всё ещё склонен воспринимать Азербайджан фрагментарно: в один период — исключительно через призму энергетики, в другой — только как транспортный коридор, не интегрируя его роль в единую евразийскую стратегию. В этом смысле понимание структурной стратегической важности Азербайджана улучшается, но остается неполным и скорее реактивным, чем системным и долгосрочным.

- Насколько ослаблены позиции России в регионе или Москва всё ещё сохраняет ключевые рычаги влияния?

- Позиции Москвы на Южном Кавказе действительно слабее, чем десять лет назад, однако они далеко не исчезли. Россия утратила ряд ключевых инструментов формирования повестки и посредничества — прежде всего монополию на управление конфликтами и репутацию нейтрального гаранта безопасности. Во многом это связано с её чрезмерной вовлеченностью в другие направления и изменением региональной динамики.

В то же время Россия всё ещё сохраняет важные рычаги влияния: военное присутствие, экономические связи, остаточные механизмы безопасности и способность осложнять процессы в случае прямого затрагивания её интересов. Иными словами, Россия больше не является единственным архитектором регионального порядка, но остаётся значимой - хотя и более ограниченной - силой в формирующейся системе Южного Кавказа.

- Какую стратегию сегодня проводят США на Южном Кавказе - сдерживание России, конкуренцию с Китаем или попытку создать новый геополитический коридор?

- Соединённые Штаты проводят на Южном Кавказе многоуровневую и прагматичную стратегию, а не следуют одной чётко сформулированной доктрине. В краткосрочной перспективе главная задача Вашингтона - ограничить способность России доминировать в регионе, особенно в вопросах энергетической безопасности и посредничества в конфликтах. Параллельно США стараются косвенно сдерживать растущее экономическое присутствие Китая, продвигая альтернативные транспортные и логистические проекты вместо прямого противостояния.

Одновременно Вашингтон поддерживает развитие новых коридоров Восток–Запад, связывающих Каспийский регион, Чёрное море и Европу, рассматривая их как инструмент повышения устойчивости региона и расширения стратегических возможностей без стремления стать здесь единоличным гегемоном.

На практике это означает выборочное вовлечение и поддержку транспортных коридоров, а не классическое сдерживание времён Холодной войны и не масштабную евразийскую «большую стратегию».

-После санкционного давления на Россию интерес к Среднему коридору резко вырос. Насколько Китай заинтересован в Азербайджане как стратегическом транзитном узле? Может ли Южный Кавказ стать одним из ключевых звеньев инициативы «Один пояс - один путь»?

- Интерес Китая к Азербайджану как транзитному узлу действительно усилился, однако он остаётся скорее прагматичным и выборочным, чем по-настоящему трансформационным. В условиях санкционного давления на Россию Пекин рассматривает Азербайджан и Средний коридор как полезную страховочную альтернативу - дополнительный маршрут, позволяющий снизить чрезмерную зависимость от северного российского направления, но не заменить его полностью.

При этом Южный Кавказ вряд ли станет центральной осью инициативы «Один пояс - один путь», однако вполне может превратиться в важную стратегическую вторичную артерию. Ценность Азербайджана заключается в политической стабильности, развитой инфраструктуре и способности соединять Каспийский регион, Центральную Азию, Турцию и Европу. Именно поэтому он важен для Китая прежде всего как инструмент диверсификации и управления рисками, а не как главный евразийский маршрут Пекина.

-Насколько США и ЕС обеспокоены растущим экономическим присутствием Китая в Евразии? Видите ли Вы признаки новой геоэкономической конкуренции между Китаем, ЕС и Россией за транспортные маршруты через Каспийский регион?

- США и Европейский союз, безусловно, обеспокоены расширением экономического присутствия Китая в Евразии, однако эта обеспокоенность пока не носит панического характера. В Вашингтоне и Брюсселе китайское влияние рассматривают прежде всего через призму управления рисками и устойчивости систем, а не как повод для прямой конфронтации. После санкционного шока вокруг России особенно остро проявилось понимание уязвимости чрезмерно централизованных транспортных маршрутов.

Да, признаки геоэкономической конкуренции в пространстве Каспия и Южного Кавказа уже вполне очевидны, хотя эта конкуренция носит асимметричный и косвенный характер. Китай стремится диверсифицировать торговые потоки и создавать резервные маршруты, отдавая предпочтение гибким и экономически эффективным путям, а не политическому лидерству.

Европейский союз отвечает развитием альтернативных инициатив в сфере транспортной связанности - таких как Global Gateway, энергетические и транспортные партнерства - чтобы сохранить доступ к региону без зависимости ни от России, ни от Китая. Россия, в свою очередь, пытается сохранить свою значимость, удерживая контроль над традиционными маршрутами и позиционируя себя как незаменимого игрока в сфере безопасности и транзита, несмотря на постепенное сокращение её влияния.

Таким образом, Каспийский регион всё больше превращается не в арену игры с нулевой суммой, а в конкурентный рынок транзитных маршрутов, где пути пересекаются, а государства стараются страховать себя друг от друга. В этой среде Южный Кавказ - и особенно Азербайджан - выигрывает от того, что становится предпочтительной платформой для сотрудничества, а не чьим-либо геополитическим «лагерем», даже несмотря на постепенное усиление соперничества между крупными державами.

- Какую роль в этой логике будут играть Центральная Азия и тюркские государства?

- Центральная Азия и тюркские государства играют в формирующейся геоэкономической логике не вспомогательную, а структурную роль. Именно они являются источником потоков Восток-Запад - энергии, сырья и торговли, - а стремление этих стран диверсифицировать маршруты в обход России придаёт Среднему коридору реальный импульс.

Ещё важнее то, что растущая координация между тюркскими государствами - Азербайджаном, Турцией, Казахстаном, Узбекистаном и другими - формирует своеобразный цивилизационно-географический каркас транспортной связанности, который остаётся политически гибким и не находится под полным контролем какой-либо одной великой державы.

В этом смысле Центральная Азия обеспечивает экономический масштаб, Турция — западные ворота, а Азербайджан выступает стратегическим связующим звеном между ними. Именно поэтому тюркское сотрудничество становится одной из немногих региональных моделей, способных поддерживать евразийскую связанность без исключительного внешнего доминирования.

-Иран крайне чувствителен к изменениям баланса сил на Южном Кавказе. Что именно больше всего беспокоит Тегеран?

- Тегеран прежде всего обеспокоен любыми изменениями, которые ослабляют его стратегический буфер и ограничивают пространство для манёвра на Южном Кавказе. В частности, Исламскую Республику тревожат: ослабление связи с Арменией, которая исторически обеспечивала Ирану доступ на север без зависимости от Турции или Азербайджана; возможное формирование непрерывного тюркского коридора Центральная Азия–Азербайджан–Турция, который, по мнению Тегерана, может маргинализировать Иран как в экономическом, так и в геополитическом плане; усиление западного или израильского присутствия вблизи его северных границ, что Иран рассматривает через призму жёсткой безопасности.

В более широком смысле чувствительность Тегерана отражает опасения, что изменившийся Южный Кавказ может обойти транзитную роль Ирана, снизить его региональную значимость и обнажить внутренние уязвимости - особенно в условиях, когда вопросы суверенитета и политики транспортной связанности становятся более важными, чем идеологическая близость.

- Насколько опасна напряжённость между Ираном и Израилем для региона? Существует ли риск того, что ближневосточные кризисы всё больше будут перекидываться на Южный Кавказ?

- Противостояние Ирана и Израиля представляет опасность для Южного Кавказа, но пока не является определяющим фактором. Риск связан не столько с прямым военным распространением конфликта, сколько с косвенной секьюритизацией региона, при которой локальные балансы всё сильнее переплетаются с ближневосточными соперничествами.

Главный страх Исламской Республики заключается в том, что израильское присутствие в сфере безопасности - особенно сотрудничество с Азербайджаном в области разведки, технологий и обороны - может превратиться в элемент стратегического окружения у северных границ Ирана. Израиль, со своей стороны, рассматривает Азербайджан как важного, но периферийного стратегического партнёра, а не как передовую линию противостояния. Пока это взаимодействие остаётся контролируемым и не переходит в военную плоскость, риски эскалации остаются управляемыми.

Тем не менее опасность распространения кризисов растёт, хотя и остаётся условной. Ближневосточные конфликты обычно начинают проникать на Южный Кавказ, когда совпадают три фактора: усиление эскалации между Ираном и Израилем, слабость механизмов регионального доверия и внешняя милитаризация локальных споров. Ослабление традиционных форматов посредничества после 2020 года действительно повышает уязвимость региона, однако региональные игроки, особенно Азербайджан, имеют серьёзную заинтересованность в том, чтобы Кавказ не превратился в продолжение ближневосточных прокси-конфликтов.

Иными словами, Южный Кавказ сегодня находится под стратегическим давлением, но не стоит на пороге неминуемой дестабилизации. Распространение кризисов возможно, но не неизбежно, и предотвращение этого во многом зависит от способности региональных государств сохранять автономность, сдержанность и чётко отделять собственные вопросы безопасности от внешних геополитических противостояний.

- После начала войны в Украине Европа резко усилила энергетическое сотрудничество с Азербайджаном. Это временная необходимость или долгосрочная стратегия ЕС?

- Усиление энергетического сотрудничества Европы с Азербайджаном действительно началось как срочная реакция на войну в Украине, однако постепенно оно превратилось в более долгосрочную стратегическую корректировку. Сегодня Европейский союз рассматривает азербайджанский газ уже не просто как экстренную замену российским поставкам, а как часть более широкой политики диверсификации источников, маршрутов и партнёров, а также стабилизации южного энергетического коридора.

При этом речь не идёт об эксклюзивной или постоянной зависимости. Эти отношения скорее следует рассматривать как средне- и долгосрочную переходную стратегию: Азербайджан играет стабилизирующую роль в период энергетического перехода Европы, дополняя возобновляемые источники энергии и СПГ, а не заменяя их. В этом смысле Азербайджан превратился из резервного поставщика в структурный, хотя и не доминирующий, элемент системы энергетической безопасности ЕС.

- Европа говорит о «зелёном переходе», но одновременно нуждается в стабильных поставках газа. Разве это не стратегическое противоречие? Насколько энергетическая дипломатия сегодня становится инструментом геополитического влияния?

- Определённое напряжение здесь действительно существует, однако это скорее не противоречие, а двухуровневая стратегия, основанная на разных временных горизонтах. «Зелёный переход» Европы является долгосрочной структурной целью, тогда как стабильные поставки газа отвечают кратко - и среднесрочным задачам безопасности и экономики. Газ рассматривается как переходное топливо, необходимое для стабилизации энергосистем, промышленности и общества в период масштабного расширения возобновляемой энергетики - особенно после стратегического шока, вызванного потерей российских поставок.

В этом контексте энергетическая дипломатия вновь стала важным геополитическим инструментом. Доступ к газу, терминалам СПГ, трубопроводам и транспортным коридорам сегодня напрямую влияет на союзы, переговорные позиции и политический диалог. Такие государства-поставщики, как Азербайджан, получают дополнительные рычаги влияния благодаря надёжности и связанности инфраструктуры, тогда как потребители, включая ЕС, используют доступ к рынкам, регулирование и долгосрочные контракты для формирования внешних партнёрств. Энергия сегодня - это уже не просто экономический ресурс, а инструмент стратегического влияния, гарантии безопасности и управления рисками в условиях всё более фрагментированного мирового порядка.

- Насколько современные конфликты - Украина, Ближний Восток, Тайвань - взаимосвязаны? Мир движется к новой холодной войне или уже находится в её условиях?

- Современные конфликты взаимосвязаны скорее структурно, чем операционно. Украина, Ближний Восток и Тайвань не являются единым координированным театром противостояния, однако их объединяют одни и те же фундаментальные процессы: эрозия правил постхолодной эпохи, усиление конкуренции великих держав, использование взаимозависимости - энергетической, торговой и технологической - в качестве оружия, а также ослабление доверия к многосторонним механизмам сдерживания. Каждый из этих конфликтов проверяет разные аспекты одного и того же вопроса: кто устанавливает правила, кто обеспечивает их соблюдение и какой ценой. При этом государства внимательно наблюдают за реакцией соперников в одном регионе, чтобы делать выводы для другого.

Тем не менее нынешняя ситуация пока не напоминает классическую холодную войну с жёсткими блоками, идеологическим единообразием и закрытыми экономическими системами. Мир вошёл в гибридную эпоху конкурентной взаимозависимости: соперничество существует без полного разрыва связей, давление - без жёсткой дисциплины союзов, а эскалация управляется через стратегическую неопределённость. Государства всё чаще стремятся не выбирать стороны окончательно, а балансировать, сотрудничая в одних сферах и конкурируя в других, ставя суверенитет и гибкость выше блоковой лояльности.

Тем не менее сегодня мир ближе к состоянию, напоминающему холодную войну, чем когда-либо со времён 1980-х годов. Стратегическое недоверие стало устойчивым, военное планирование всё чаще исходит из наихудших сценариев, а конфликты воспринимаются уже не как локальные, а как элементы глобального соперничества. Если эта тенденция продолжится - особенно в случае, если кризис в одном регионе вызовет открытую эскалацию в другом,-  международная система может действительно перейти к модели новой холодной войны. Пока же её ключевой чертой остаётся не биполярное противостояние, а фрагментированная конкуренция, при которой несколько конфликтов взаимно усиливают друг друга психологически и стратегически, не сливаясь в единый глобальный конфликт.

- Вы много лет изучаете Кавказ и Каспийский регион. Как вы считаете, что западные аналитики чаще всего неправильно понимают, когда говорят о Южном Кавказе?

- Исходя из многолетнего изучения Кавказа и Каспийского региона, западные аналитики чаще всего неверно понимают природу субъектности, последовательности процессов и стабильности на Южном Кавказе. Во-первых, они склонны рассматривать регион через внешние шаблоны - соперничество Россия - Запад, модели демократизации или нормативный институционализм - при этом недооценивая местную стратегическую рациональность. Государства Южного Кавказа часто воспринимаются как реактивные «объекты» влияния великих держав, а не как акторы, которые в условиях ограничений реализуют выверенные стратегии максимизации суверенитета. Это искажает понимание того, почему действия, кажущиеся противоречивыми извне, внутри региона часто являются логически последовательными.

Во-вторых, западный анализ часто смешивает урегулирование конфликтов со стабильностью, предполагая, что замороженные форматы по определению предпочтительнее изменений. Однако значительная часть нестабильности в регионе была вызвана именно сохранением нерешённых, внешне управляемых статус-кво, а не их трансформацией. Исторически стабильность в регионе чаще возникала после изменений баланса сил, а не через их бесконечное удержание.

Наконец, аналитики часто недооценивают значение географии и связанности, воспринимая Южный Кавказ как периферию, а не как стратегический узел между Евразией, Ближним Востоком и Европой. Энергетические маршруты, транспортные коридоры и вопросы безопасности здесь не являются дополнительными факторами политики - они являются её ключевыми движущими силами.

Иными словами, самая распространённая ошибка западного подхода заключается в том, что Южный Кавказ рассматривается как хрупкая периферия других регионов, а не как динамичная система, основанная на собственных интересах и внутренней логике.

- Какой сценарий развития Южного Кавказа на ближайшие 10 лет вы считаете наиболее вероятным: интеграция, конкуренция или новая нестабильность?

- На горизонте ближайших 10 лет наиболее вероятным сценарием для Южного Кавказа является структурированная конкуренция, а не полная интеграция и не возврат к общей нестабильности. Глубокая интеграция по европейской модели 1950-х годов маловероятна из-за дефицита доверия, асимметрии сил и различий во внешнеполитических ориентирах, особенно между Азербайджаном и Арменией. В то же время возврат к масштабной нестабильности менее вероятен, чем в 1990-е годы, поскольку границы стали более чёткими, государственные институты - более устойчивыми, а ключевые акторы заинтересованы в недопущении новой войны, которая нарушила бы транспортные, энергетические и суверенные достижения.

На смену этому формируется конкурентный, но ограниченный порядок: государства будут конкурировать за коридоры, влияние и партнёрства, но в рамках более чётких «красных линий» и растущего принятия региональной реальности. Эта конкурентная модель может сопровождаться локальными напряжённостями и дипломатическими кризисами, но она всё больше встроена в прагматическое сотрудничество в сфере торговли, транспорта и энергетики, которое стимулируется внешним спросом, а не внутренним примирением.

Иными словами, Южный Кавказ, вероятнее всего, будет развиваться в формате управляемой конкуренции с выборочным функциональным сотрудничеством - неидеального, неравномерного и иногда напряжённого, но более устойчивого порядка, чем постсоветский статус-кво, и далёкого как от интеграции, так и от системной нестабильности.

- На ваш взгляд, кто сегодня формирует будущее Евразии: государства, энергетические маршруты или технологии?

- На мой взгляд, будущее Евразии формируется взаимодействием всех трёх факторов, однако ключевыми архитекторами остаются государства, а энергетические маршруты и технологии выступают как усилители их возможностей, а не как замена. Государства по-прежнему принимают решающие решения: определяют границы, устанавливают «красные линии» безопасности, регулируют коридоры и решают, будет ли энергия и технологии открываться, использоваться как инструмент давления или ограничиваться. Возвращение суверенитето-центричной политики сегодня очевидно по всей Евразии.

Энергетические маршруты определяют, где концентрируется сила и кто становится стратегически значимым. Трубопроводы, СПГ-коридоры и транспортные узлы сами по себе не формируют политику, но они ограничивают и одновременно стимулируют действия государств, превращая географию в инструмент влияния. Технологии, в свою очередь, всё больше определяют форму конкуренции - через цифровую инфраструктуру, логистику, системы наблюдения, финансовые механизмы и военный баланс - но они редко способны заменить политическую волю.

Иными словами, технологии ускоряют процессы, энергия структурирует пространство, но решения принимают государства. Евразия сегодня формируется не абстрактными системами, а государствами, которые используют энергетику и технологии как стратегические инструменты. Баланс между этими элементами, а не какой-либо один фактор, будет определять развитие региона в ближайшее десятилетие.

- И последний вопрос: становится ли Южный Кавказ одним из ключевых узлов новой глобальной геополитики?

- Да, Южный Кавказ всё больше становится ключевым узлом новой глобальной геополитики, хотя и не центральным полюсом системы. Его значимость определяется тремя факторами: он превратился в важный связующий элемент между Европой, Центральной Азией и Ближним Востоком; он расположен на пересечении энергетических и транспортных коридоров, значение которых растёт по мере ослабления российских маршрутов; и он из управляемой постсоветской периферии превратился в пространство, где субъектность региональных государств играет всё более важную роль.

Особенность региона заключается в том, что конкуренция здесь всё больше связана не с идеологией, а с вопросами связанности, устойчивости и формирования правил. При этом Южный Кавказ лучше всего понимать как стратегический «шарнир», а не как центр управления системой. Его геополитический вес определяется тем, насколько эффективно региональные государства - особенно Азербайджан - используют географию, инфраструктуру и дипломатию для включения в более широкие евразийские и глобальные процессы.

В этом смысле Южный Кавказ уже перестал быть маргинальным регионом: он стал узлом пересечения глобальных интересов, даже если пока не определяет архитектуру всей системы.