От «мировой фабрики» к новой экономической роли Китая

К началу второго десятилетия XXI века Китай уже совершил экономический рывок, масштаб которого трудно найти в современной истории. За три десятилетия страна превратилась в крупнейшую производственную площадку мира, создала мощную инфраструктуру, накопила огромные финансовые ресурсы, а в 2010 году, обойдя Японию, стала второй экономикой планеты.

Такой Китай в 2012 году возглавил господин Си Цзиньпин. Но вместе с огромным экономическим потенциалом новое руководство получило значительно более сложный вызов: модель, которая позволила Китаю догнать ведущие экономики мира, уже не гарантировала лидерства в новом технологическом цикле. Реформы Дэн Сяопина, открытие экономики, приток иностранного капитала и вступление в ВТО в 2001 году позволили Китаю занять центральное место в международном разделении труда. Формула успеха была достаточно эффективной: относительно дешевая рабочая сила, высокий уровень сбережений, масштабные инвестиции, инфраструктурное строительство и экспорт.

Но у экономического чуда появилась цена. Отдача от новых капиталовложений снижалась, долговая нагрузка росла, внутреннее потребление отставало от масштабов производства, обострялись экологические проблемы. По мере роста заработной платы слабело и преимущество дешевой рабочей силы.

Поэтому перед господином Си Цзиньпином стояла задача не просто сохранить высокие темпы ВВП. Требовалось сменить сам источник роста. Китай должен был производить не столько больше, сколько сложнее и дороже; перейти от заимствования технологий к их созданию, от преимущества низких издержек к преимуществу инноваций и производительности.

В этом и заключался переход от количественного роста к качественному развитию.

В 2013 году ВВП Китая увеличился примерно на 7,7%. Еще недавно снижение темпов по сравнению с двузначными показателями могло восприниматься как признак ослабления. Господин Си Цзиньпин предложил другой взгляд: для экономики, уже достигшей огромного масштаба, главным становится не рекордная скорость, а качество создаваемого роста.

Выступая 9 ноября 2014 года на саммите деловых лидеров АТЭС в Пекине, господин Си Цзиньпин назвал происходящее в китайской экономике «новой нормальностью» и выделил три ее ключевые черты: переход от высоких к средне-высоким темпам роста, оптимизацию экономической структуры и, что особенно важно, переход «от факторного и инвестиционного стимулирования к инновационному развитию».

Эта формула достаточно точно передает экономическую философию нового этапа.

Менялась сама природа конкурентного преимущества Китая. Формула «капитал + рабочая сила + экспорт» уже не могла быть достаточной. Ее должны были дополнить технологии, знания, человеческий капитал, внутренний спрос и собственные инновации.

Отсюда начинается движение Китая вверх по глобальной цепочке добавленной стоимости от массовой сборки и относительно дешевой продукции к высокотехнологичному оборудованию, цифровым технологиям, робототехнике, новым материалам, электромобилям, аккумуляторам и возобновляемой энергетике.

И здесь есть важное отличие от многих развивающихся экономик. Китай стремился не просто увеличить финансирование отдельных высокотехнологичных отраслей, а соединить государственные приоритеты, рынок, промышленную базу, образование, научные исследования и огромный внутренний спрос в единую систему технологического развития.

Институциональный фундамент этого курса был заложен на III пленуме ЦК КПК в ноябре 2013 года. Одним из центральных вопросов реформ стало новое соотношение государства и рынка. В официальном решении пленума было закреплено, что рынок должен играть «решающую роль в распределении ресурсов», при этом государство должно лучше выполнять свои функции.

Это принципиальный момент для понимания экономической модели периода господина Си Цзиньпина. Речь шла не о выборе между государством и рынком, а о попытке использовать преимущества обоих механизмов: рынок — для конкуренции и эффективности, государство — для стратегического планирования и концентрации ресурсов на долгосрочных направлениях. Но технологическая трансформация была только одной стороной происходивших изменений.

К началу эпохи господина Си Цзиньпина Китай накопил еще один ресурс, способный принципиально изменить его положение в мире, капитал. К концу 2012 года валютные резервы страны достигли 3,31 трлн долларов, а внешние финансовые активы  почти 5,2 трлн долларов. Китай уже был не просто производителем товаров для мировой экономики. Он становился одним из крупнейших владельцев финансовых ресурсов в ней. И здесь произошел важный разворот. На раннем этапе китайского экономического чуда главным было движение капитала в Китай. Иностранные компании строили предприятия, приносили технологии и использовали китайскую производственную базу. Теперь капитал все активнее двигался из Китая в мир. Китай инвестировал в государственные ценные бумаги, расширял прямые инвестиции за рубежом, а его компании приобретали доли в иностранных предприятиях, энергетических, сырьевых и инфраструктурных активах.

Вместе с товарами на мировые рынки начали выходить китайские банки, инвестиционные институты, строительные корпорации и технологии. Происходила важная трансформация: «мировая фабрика» превращалась одновременно в инвестора, кредитора и владельца зарубежных активов. Экономически эти процессы были тесно связаны. Промышленность создавала экспорт. Экспорт обеспечивал валютные поступления. Накопленный капитал создавал инвестиционные возможности. Технологическое развитие повышало конкурентоспособность китайских компаний. А огромные инфраструктурные компетенции позволяли этому капиталу работать уже далеко за пределами национальной экономики.

К началу нового этапа Китай располагал редким сочетанием ресурсов: промышленной базой, капиталом, валютными резервами, технологиями, строительными компетенциями и государственными финансовыми институтами. Главной особенностью политики господина Си Цзиньпина стало стремление соединить эти ресурсы в единую стратегию.

Китай уже мог не только производить товары и продавать их миру. Он получил возможность финансировать проекты, строить инфраструктуру, инвестировать в другие экономики и создавать новые маршруты для движения собственных товаров и капитала.

Следующий шаг поэтому выглядел вполне закономерным.

Если Китай стал одним из главных производственных центров мира, накопил триллионы долларов капитала и получил собственные инфраструктурные технологии, то почему он должен только пользоваться экономическими маршрутами, созданными другими?

В 2013 году господин Си Цзиньпин предложил свой ответ. Так появилась инициатива «Пояс и путь» — проект, который должен был вывести накопленную внутри Китая экономическую мощь за его национальные границы.

Пояс и путь»: Китай начинает менять экономическую географию Евразии

В сентябре 2013 года господин Си Цзиньпин во время визита в Казахстан предложил создать Экономический пояс Шелкового пути. Через месяц в Индонезии была представлена идея Морского Шелкового пути XXI века. Так появились два направления будущей инициативы «Пояс и путь».

На мой взгляд, значение этого решения невозможно оценивать исключительно количеством построенных железных дорог, портов или автомобильных магистралей.

Экономическая логика была значительно масштабнее.

За предыдущие десятилетия Китай накопил огромный капитал, промышленные мощности и уникальный опыт инфраструктурного строительства. Но одновременно существовало фундаментальное ограничение: китайская экономика зависела от способности доставлять огромные объемы произведенных товаров на внешние рынки.

Следовательно, следующим логичным шагом было уже не просто производить больше товаров, а изменять инфраструктуру, по которой эти товары, капитал и технологии движутся между странами и континентами.

В этом заключалась стратегическая новизна инициативы господина Си Цзиньпина. На предыдущем этапе глобализации Китай преимущественно пользовался архитектурой мировой экономики, созданной до него. Иностранные инвестиции приходили в китайские производственные зоны, китайские предприятия выпускали продукцию, а существовавшие морские, транспортные и финансовые системы доставляли ее на американские и европейские рынки.

Теперь Китай сам начал инвестировать в эту архитектуру. Железные дороги, порты, автомагистрали, энергетические объекты, индустриальные зоны и логистические центры должны были снижать транспортные издержки, сокращать время доставки и создавать новые направления торговли. Но одновременно решалась еще одна задача — диверсификация. Чем больше у Китая альтернативных транспортных маршрутов, тем меньше его зависимость от одного морского пути, одного рынка или одного геополитического пространства. Поэтому «Пояс и путь» с самого начала имел не только торговое, но и стратегическое экономическое измерение.

Результаты сегодня видны особенно отчетливо. Экономическое пространство между Китаем и Европой уже невозможно представить исключительно через традиционные морские маршруты. Центральная Азия, Каспийский регион, Южный Кавказ постепенно приобретают совершенно другое значение.

И здесь непосредственно возникает роль Азербайджана. Расположение нашей страны между Центральной Азией и Европой, инфраструктура Бакинского международного морского торгового порта, железная дорога Баку–Тбилиси–Карс и развитие Среднего коридора превращают Азербайджан в одно из важных звеньев сухопутной экономической связанности между Китаем и европейским рынком.

Особенно важно, что эта роль сегодня определяется уже не только географией. Географическое положение само по себе не создает транзитный центр. Для этого необходимы порты, железные дороги, таможенная инфраструктура, цифровизация логистики и согласованная политика государств вдоль всего маршрута.

Сочетание китайской инициативы «Пояс и путь» с развитием транскаспийских маршрутов создает для Азербайджана возможность превращать географическое положение в реальный экономический капитал. Для Китая же Средний коридор означает дополнительную диверсификацию маршрутов в направлении Европы.

Таким образом, появляется взаимный экономический интерес: Китаю необходимы надежные альтернативные торговые коридоры, а Азербайджану  растущие грузовые потоки между Азией и Европой. В этом и заключается одно из наиболее значимых последствий инициативы господина Си Цзиньпина. «Пояс и путь» нельзя сводить к китайскому экспорту инфраструктуры. Его более глубокий эффект состоит в том, что экономическая ценность территорий между Востоком и Западом начала меняться. Государства, которые прежде находились на периферии основных морских торговых маршрутов, получили возможность становиться частью новых сухопутных производственных и логистических цепочек.

Поэтому 2013 год можно считать важным рубежом не только китайской, но и мировой экономической политики. Китай, который прежде развивался благодаря своему включению в существующую систему глобализации, при господине Си Цзиньпине начал сам участвовать в формировании ее новой инфраструктуры.

И в этом проявилось важное отличие нового этапа: Китай постепенно переставал быть только «мировой фабрикой». Он становился инвестором, технологическим партнером, источником капитала и одним из государств, способных влиять на экономическую географию целых регионов.

Для самого Китая это означало новые рынки и маршруты. Для государств Евразии — новые инфраструктурные возможности. А для мировой экономики — появление дополнительных каналов торговли между Востоком и Западом. Здесь внутренние реформы господина Си Цзиньпина впервые приобрели отчетливое глобальное измерение.

Торговая война и пандемия: экономика в условиях новых рисков

Следующим серьезным испытанием для экономического курса Си Цзиньпина стала торговая война с США. Начавшись в 2018 году с взаимного повышения тарифов, противостояние достаточно быстро вышло за рамки обычного торгового спора. Ограничения стали распространяться на технологии, полупроводники, телекоммуникационное оборудование и доступ китайских компаний к американским разработкам.

Для Пекина это был важный сигнал. Китайская экономика десятилетиями развивалась благодаря преимуществам глобализации, однако теперь выяснилось, что высокая взаимозависимость одновременно создает и уязвимость. Зависимость от отдельных зарубежных технологий, компонентов или рынков в условиях политического конфликта могла непосредственно влиять на национальную промышленность.

Ответ господина Си Цзиньпина оказался достаточно прагматичным. Китай не стал отказываться от открытой экономики и международной торговли. Напротив, задача заключалась в другом — сохранить преимущества глобализации, одновременно сократив критическую зависимость от нее. Отсюда усилившийся акцент на собственной технологической базе, полупроводниках, цифровой экономике, искусственном интеллекте, промышленном оборудовании и расширении внутреннего рынка.

Пандемия COVID-19 стала вторым и еще более масштабным испытанием. Остановка предприятий, закрытие границ, дефицит комплектующих и нарушение транспортных цепочек продемонстрировали уже всей мировой экономике то, что торговая война ранее показала Китаю: чрезмерная зависимость от одного поставщика, маршрута или технологии может быть экономически опасной.

На этом фоне в 2020 году была сформулирована стратегия «двойной циркуляции». Внутренний рынок должен был играть более значительную роль в обеспечении роста, тогда как внешняя торговля и инвестиции сохраняли свое значение. Это был не разворот к изоляции, а попытка создать экономику, способную продолжать функционировать даже при серьезном внешнем шоке.

Последующие события показали дальновидность выбранного курса. Торговая война выявила технологическую уязвимость Китая, пандемия продемонстрировала риски нарушения производственных и логистических цепочек. Оставалась еще одна критическая зависимость, способная в условиях крупного геополитического конфликта поставить под угрозу не только китайскую, но и мировую экономику. Речь идет об энергетике.

Энергетическая зависимость долгое время оставалась одним из наиболее уязвимых мест китайской экономической модели. Страна превратилась в крупнейшего мирового импортера нефти, при этом значительная часть поставок зависела от морских маршрутов и стратегически важных проливов. Для крупнейшей промышленной экономики мира подобная зависимость представляла серьезный риск. Любое продолжительное нарушение поставок могло одновременно ударить по промышленности, транспорту, внутренним ценам и экономическому росту.

Господин Си Цзиньпин обратил внимание на эту проблему задолго до нынешнего кризиса. 13 июня 2014 года на заседании Центральной руководящей группы по финансовым и экономическим вопросам он сформулировал новую стратегию энергетической безопасности, которая впоследствии получила название «четыре революции и одно сотрудничество». Она предусматривала изменение структуры потребления энергии, диверсификацию предложения, технологическую модернизацию энергетики, реформирование энергетической системы и расширение международного сотрудничества.

При этом речь шла не только о развитии альтернативной энергетики. Ставилась задача укрепления нефтегазовых резервов, развития трубопроводной инфраструктуры, диверсификации географии импорта и повышения способности государства реагировать на чрезвычайные ситуации на мировом энергетическом рынке.

Последующие двенадцать лет показали практический характер этой стратегии.

Китай расширял нефтяные резервы, развивал трубопроводные поставки из России и Центральной Азии, укреплял энергетические связи с Ближним Востоком и одновременно увеличивал собственные возможности производства энергии. Формировалась диверсифицированная система, в которой нефть, природный газ, уголь, атомная, гидроэнергетика, солнечная и ветровая генерация не исключали друг друга, а обеспечивали дополнительную устойчивость всей экономики.

Особенно впечатляющими стали результаты в новой энергетике. Китай превратился в крупнейший мировой рынок электромобилей и крупнейшего производителя оборудования для солнечной и ветровой энергетики. К концу 2024 года количество автомобилей на новых источниках энергии в стране достигло примерно 31,4 млн единиц. Одновременно установленная мощность возобновляемых источников энергии превысила мощность традиционной тепловой генерации.

Эти показатели важны не только с точки зрения экологической политики. За ними скрывается фундаментальное изменение энергетической безопасности Китая.

Каждый электромобиль означает снижение потенциального спроса на бензин. Каждая новая солнечная или ветровая электростанция увеличивает объем энергии, который может быть произведен внутри страны. Атомная и гидроэнергетика дополнительно диверсифицируют энергетический баланс. Стратегические нефтяные резервы позволяют государству в критической ситуации временно уменьшить закупки на мировом рынке, а сухопутные трубопроводы снижают абсолютную зависимость от морских коммуникаций. Каждый из этих инструментов в отдельности не мог решить проблему энергетической зависимости Китая. Но их соединение сформировало значительный энергетический запас прочности.

Его реальная ценность проявилась во время военного конфликта США и Ирана в 2026 году и кризиса вокруг Ормузского пролива.

Через Ормузский пролив до кризиса проходило около пятой части мирового потребления нефти и нефтепродуктов. Поэтому серьезное нарушение движения через этот маршрут создало угрозу не обычного повышения цен, а полномасштабного глобального энергетического шока.

В такой ситуации крупнейшие импортеры должны были одновременно выйти на рынок в поисках альтернативных поставок. Китай, Индия, Япония, Южная Корея и европейские государства начали бы конкурировать за ограниченное количество доступной нефти.

И здесь принципиальное значение имеет масштаб Китая. Если крупнейший импортер нефти в мире в условиях дефицита начинает дополнительно наращивать закупки, остальные государства вынуждены конкурировать с покупателем, обладающим огромными финансовыми возможностями и потребностью в миллионах баррелей ежедневно.

Результатом мог стать значительно более сильный скачок нефтяных котировок.

Далее запустилась бы цепная реакция, хорошо известная мировой экономике по предыдущим энергетическим кризисам. Рост стоимости нефти увеличивает цены на бензин, дизельное и авиационное топливо, повышает транспортные расходы и себестоимость промышленного производства. Затем энергетическая инфляция распространяется на продовольствие, услуги и потребительские цены. Центральные банки оказываются перед необходимостью сохранять высокие процентные ставки, инвестиционная активность сокращается, а экономический рост замедляется.

Особенно тяжелыми последствия могли стать для Европы. Европейская экономика после энергетических потрясений предыдущих лет оставалась чувствительной к стоимости импортируемых энергоресурсов. Новый продолжительный нефтяной шок означал бы дополнительный рост производственных расходов, ухудшение конкурентоспособности промышленности и новое инфляционное давление.

Соединенные Штаты, несмотря на собственную огромную нефтяную промышленность, также не могли оставаться в стороне. Американский рынок является частью глобального нефтяного ценообразования. Поэтому резкий рост мировых котировок неизбежно отражается на стоимости топлива, транспортных расходах, инфляционных ожиданиях и решениях Федеральной резервной системы.

И в этот критический момент произошло событие, значение которого, на мой взгляд, выходит далеко за пределы китайской экономики. Крупнейший мировой импортер нефти не вступил в агрессивную борьбу за недостающие баррели. Китай получил возможность существенно сократить текущие закупки и использовать накопленный за предыдущие годы энергетический запас прочности.

Во втором квартале 2026 года импорт сырой нефти в Китай снизился примерно до 8,1 млн баррелей в сутки, что было приблизительно на 32 процентов меньше предыдущего квартала. Китайские компании использовали накопленные запасы, уменьшили объем переработки и снизили потребность в дополнительных закупках на мировом рынке.

С точки зрения мировой экономики значение этого решения трудно переоценить.

Китай фактически устранил из наиболее острой фазы борьбы за дефицитную нефть крупнейшего мирового импортера. Миллионы баррелей, за которые в другой ситуации пришлось бы конкурировать китайским, европейским, американским и другим потребителям, не были дополнительно востребованы Пекином.

Тем самым энергетическая политика, проводившаяся господином Си Цзиньпином более десяти лет прежде всего в интересах национальной безопасности Китая, неожиданно стала одним из факторов, помогших спасти мировую экономику от значительно более глубокого энергетического кризиса.

Это особенно важно для Европы и Соединенных Штатов. Если бы Китай подошел к кризису без значительных резервов, диверсифицированной энергетической системы, альтернативных маршрутов и крупнейшего в мире парка электромобилей, он был бы вынужден продолжать закупать огромные объемы нефти независимо от цены. Тогда конкуренция за ограниченное предложение стала бы значительно жестче.

В этом случае последствия конфликта США и Ирана могли распространиться далеко за пределы энергетического рынка. Более дорогая нефть усилила бы инфляцию в Европе и США, ограничила возможности Европейского центрального банка и Федеральной резервной системы проводить более мягкую денежно-кредитную политику, повысила стоимость кредитования бизнеса и населения и создала дополнительную угрозу экономического спада.

Получается достаточно необычная экономическая ситуация. Стратегические решения, принимавшиеся Пекином для защиты Китая, в критический момент начали работать на защиту глобальной экономики.

Китайский фактор имел принципиальное значение именно из-за масштаба экономики страны. Когда небольшой импортер сокращает закупки нефти, мировой рынок может этого практически не заметить. Когда это делает Китай, речь идет уже о миллионах баррелей в сутки. В условиях дефицита такая разница способна определять, перерастет ли энергетический шок в значительно более широкий инфляционный и экономический кризис.

Поэтому здесь можно сделать более сильный вывод.

Энергетическая стратегия господина Си Цзиньпина помогла не только защитить Китай от последствий конфликта США и Ирана. Созданный за предыдущие годы запас энергетической устойчивости помог защитить Европу, Соединенные Штаты и другие экономики от значительно более тяжелого нефтяного шока и тем самым сыграл важную роль в предотвращении полномасштабного мирового экономического кризиса.

Особенно интересен исторический парадокс. В 2014 году новая энергетическая стратегия формировалась прежде всего для того, чтобы уменьшить зависимость Китая от нестабильности мирового энергетического рынка. Спустя двенадцать лет выяснилось, что экономический масштаб страны стал настолько велик, что устойчивость самого Китая способна поддерживать устойчивость всего мирового рынка.

В этом проявляется принципиально новое качество китайской экономической мощи.

Раньше мировая экономика была важнейшим источником устойчивости для самого Китая. Она обеспечивала его экспортные рынки, капитал, технологии и доступ к ресурсам. Сегодня возникает и обратная зависимость. Устойчивый Китай сам становится одним из элементов устойчивости мировой экономики.

Торговая война заставила Китай сокращать технологические риски. Пандемия показала необходимость защищать производственные и логистические цепочки. Энергетический кризис 2026 года продемонстрировал результат более глубокого стратегического подхода господина Си Цзиньпина. Крупная экономика должна обладать достаточными резервами, технологиями и альтернативами, чтобы не только выдерживать внешний кризис, но и не позволять ему разрушительно распространяться на остальной мир.

Поэтому роль Китая в последнем энергетическом кризисе имеет более широкое историческое значение. Страна, которая несколько десятилетий зависела от стабильности мировой экономики для собственного развития, благодаря политике господина Си Цзиньпина достигла такого уровня экономической и энергетической устойчивости, при котором уже стабильность самого Китая становится одним из условий стабильности мировой экономики. И в этом, на мой взгляд, наиболее отчетливо проявляется глобальное значение экономической политики господина Си Цзиньпина.

Современная экономическая модель господина Си Цзиньпина: ставка на знания и технологии

В 2020-е годы экономическая модель Китая окончательно смещается от количественного расширения к качественному развитию, основанному на знаниях, технологиях и человеческом капитале. Здесь особенно заметен результат политики господина Си Цзиньпина: образование и наука перестали быть просто социальной сферой и превратились в один из главных факторов экономической конкурентоспособности.

Китай сегодня обладает одной из сильнейших систем высшего образования в мире. Пекинский университет, Tsinghua University, Zhejiang University, Shanghai Jiao Tong University и University of Science and Technology of China входят в число ведущих мировых научно-образовательных центров. Особенно впечатляющи позиции Китая в естественных и технических науках: по данным Nature Index, китайские университеты занимают сразу несколько первых мест в мире по объему высококачественных исследований, а Китай в целом находится на 1-м месте в мире по научному вкладу в естественные и прикладные науки.

Еще показательнее концентрация научного потенциала. В рейтинге Nature Index по публикациям в журналах Nature и Science среди китайских университетов лидируют Peking University и Tsinghua University, а Zhejiang University, Shanghai Jiao Tong University и USTC также входят в число сильнейших научных центров страны.

Экономический смысл этих достижений гораздо шире университетских рейтингов. Господин Си Цзиньпин фактически делает ставку на цепочку «образование — наука — инновации — производство». Поэтому Китай сегодня быстро наращивает позиции в искусственном интеллекте, робототехнике, электромобилях, аккумуляторах, новых материалах и зеленой энергетике.

Таким образом, главным ресурсом Китая нового этапа становится уже не многочисленная и дешевая рабочая сила, как в начале реформ, а квалифицированный инженер, ученый, исследователь и способность государства быстро превращать научную разработку в массовую промышленную технологию.

В этом и заключается одна из наиболее сильных сторон современной модели господина Си Цзиньпина: Китай постепенно превращает образовательное и научное превосходство в экономическое и технологическое преимущество.

Си Цзиньпин и изменение экономического центра мира

Сегодня перед Китаем стоит задача совершенно иного масштаба, чем в начале реформ. Вопрос уже не в том, сможет ли страна догнать ведущие экономики мира. Китай стал второй экономикой планеты, крупнейшей промышленной державой и одним из основных центров мировой торговли. Теперь задача сложнее закрепить переход от экономической мощи к технологическому лидерству и превратить внутреннюю модернизацию Китая в источник его долгосрочного глобального влияния.

И если внимательно посмотреть на решения последних съездов и пленумов КПК, становится очевидно: эта стратегия формировалась последовательно. Еще XIV пятилетний план на 2021–2025 годы закрепил принципиально новую установку научно-технологическая самостоятельность должна стать стратегической опорой национального развития. В число приоритетов были включены искусственный интеллект, квантовые технологии, микроэлектроника, новые энергетические системы и биотехнологии.

На XX съезде КПК 16 октября 2022 года господин Си Цзиньпин сформулировал экономическую философию следующего этапа еще точнее: «Наука и технологии являются первичной производительной силой, талант является первичным ресурсом, а инновации являются первичной движущей силой». Это не просто политическая формула. Фактически в ней заключена новая модель китайского роста.

Если раньше конкурентоспособность Китая во многом обеспечивали многочисленная рабочая сила, масштабные инвестиции и постоянное расширение производственных мощностей, то теперь основными источниками повышения производительности становятся знания, технологии, инновации и качество человеческого капитала.

Поэтому образование, фундаментальная наука и технологические исследования при господине Си Цзиньпине приобретают непосредственное экономическое значение. Китай стремится сформировать целостную инновационную систему, в которой университеты обеспечивают подготовку высококвалифицированных специалистов, научные центры создают новые разработки, предприятия превращают их в технологии, а промышленность обеспечивает масштабное производство. Огромный внутренний рынок, в свою очередь, позволяет снижать себестоимость продукции и создает условия для последующего выхода китайских технологий и товаров на мировой рынок. Этот механизм уже хорошо виден в электромобилях, аккумуляторах, солнечной энергетике, беспилотных технологиях и ряде направлений искусственного интеллекта.

III пленум XX созыва ЦК КПК, состоявшийся 15–18 июля 2024 года, сделал следующий шаг. В центре оказались высококачественное развитие, поддержка инноваций, совершенствование рыночных механизмов и дальнейшее открытие экономики.

Особенно важно, что Китай не противопоставляет технологическую самостоятельность глобализации. В коммюнике III пленума была сформулирована принципиальная позиция: «Открытость является отличительной чертой китайской модернизации». В этом, на мой взгляд, заключается один из наиболее интересных элементов политики господина Си Цзиньпина.

Китай не стремится уйти из мировой экономики. Он стремится изменить характер своей зависимости от нее: сохранить доступ к мировым рынкам, капиталу и международной торговле, но одновременно уменьшить критическую зависимость от зарубежных технологий, энергетических маршрутов и отдельных производственных цепочек.

Это существенно отличается и от полной либерализации, и от экономической автаркии. Формируется собственная китайская модель: открытость там, где она увеличивает возможности страны, и самостоятельность там, где зависимость создает стратегический риск.

IV пленум XX созыва ЦК КПК 20–23 октября 2025 года уже перевел эту философию в задачи XV пятилетки. И здесь цели сформулированы предельно конкретно: укрепление реального сектора экономики, развитие современной промышленной системы, существенное повышение научно-технологической самостоятельности, интеграция образования, науки и человеческого капитала, расширение внутреннего спроса, развитие единого национального рынка и продолжение высокого уровня открытости. Но наиболее важен горизонт 2035 года. Поставлена задача значительно увеличить экономическую, научно-технологическую и совокупную национальную мощь Китая, а также его международное влияние и довести ВВП на душу населения до уровня среднеразвитых стран.

Таким образом, XV пятилетка 2026–2030 годов — это уже не просто очередной пятилетний цикл. Это первый полноценный этап последнего десятилетия движения к целям 2035 года. И утвержденный в 2026 году XV пятилетний план делает эту конструкцию еще конкретнее: рост производительности, усиление роли внутреннего потребления, фундаментальные исследования, критические технологии, современная промышленность и соединение инновационной, производственной, финансовой и кадровой цепочек. Отсюда становится понятной и более широкая экономическая логика политики господина Си Цзиньпина.

Китай стремится охватить не отдельные сектора, а весь процесс создания экономической стоимости, начиная с образования и научных исследований и продолжая разработкой технологий, финансированием, промышленным производством, логистикой и выходом на внутренние и мировые рынки. Именно здесь начинается вопрос уже не только о будущем Китая, но и о будущем мировой экономики.

Наследие господина Си Цзиньпина

Главное экономическое наследие государственного деятеля редко определяется одной цифрой. Поэтому оценивать эпоху господина Си Цзиньпина только динамикой ВВП было бы неправильно. Он получил уже мощную экономику. Китай к 2012 году был второй экономикой мира, крупнейшей производственной площадкой, огромным экспортером и обладателем колоссальных валютных резервов.

Историческая задача заключалась в другом: превратить накопленный масштаб в новое качество экономической силы. Производство должно было становиться более технологичным, финансовые накопления превращаться в инвестиционный ресурс, образование формировать современный человеческий капитал, а научные достижения находить практическое применение в инновациях и массовом промышленном производстве. Огромный внутренний рынок становился важным преимуществом в глобальной конкуренции, инициатива «Пояс и путь» расширяла инфраструктуру международных экономических связей, а диверсификация энергетики позволяла снижать стратегические риски, связанные с зависимостью от внешних поставок.

Если рассматривать эти направления по отдельности, они могут показаться самостоятельными элементами экономической политики. Однако вместе они отражают значительно более масштабную стратегию господина Си Цзиньпина: формирование Китая, способного одновременно укреплять внутреннюю экономическую устойчивость и расширять свое влияние в мировой экономике.

И поэтому меняется экономический центр тяжести мира. Речь не идет о простом «перемещении» мировой экономики с Запада на Восток. Это было бы слишком примитивным выводом. США и Европа сохраняют огромную финансовую, технологическую и институциональную мощь. Происходит не замена одного центра другим, а формирование более многополярной мировой экономики, в которой Китай становится одним из системообразующих центров. Решения Пекина сегодня способны влиять на цены на сырье, мировые производственные цепочки, рынок электромобилей, аккумуляторов и солнечных технологий, транспортные маршруты Евразии и направления международных инвестиций.

Поэтому изменилось само качество китайского присутствия в мире. Китай уже не просто увеличивает объем экспорта. Сегодня он способен влиять на структуру глобального производства, развитие технологий, энергетический переход и формирование новых транспортных маршрутов между континентами. Господин Си Цзиньпин непосредственно связывает дальнейшее развитие страны с этой глобальной ролью.

31 октября 2025 года, выступая на встрече лидеров АТЭС в Кёнчжу, господин Си Цзиньпин подтвердил приверженность Китая развитию открытой мировой экономики и подчеркнул: «Дверь Китая в мир не закроется; она будет открываться все шире».

Эта позиция имеет принципиальное значение для понимания современной китайской стратегии. Речь идет не о создании изолированного экономического пространства. Напротив, Китай стремится укреплять собственную технологическую, промышленную и финансовую устойчивость, чтобы одновременно расширять возможности своего участия в мировой экономике.

За несколько десятилетий существенно изменилась и сама постановка стратегических задач. В конце 1970-х годов для Китая главным было включение в мировую экономику и получение доступа к капиталу, технологиям и внешним рынкам. В начале XXI века страна стремилась закрепить позиции одного из крупнейших участников международной торговли и глобального производства. Сегодня задача приобретает иной масштаб. Китай претендует на более активное участие в формировании будущей архитектуры мировой экономики.

Контуры этой модели уже просматриваются. Китай выступает за сохранение открытой международной торговли, одновременно стремясь снизить критическую зависимость от отдельных внешних технологий и рынков. Он развивает собственную научную и промышленную базу, инвестирует в инфраструктурную связанность, расширяет сотрудничество со странами Азии и Глобального Юга, поддерживает новые транспортные коридоры и становится одним из крупнейших центров развития зеленой энергетики, капитала и инноваций.

Поэтому историческое наследие господина Си Цзиньпина, возможно, будет определяться не конкретным показателем ВВП, отдельным технологическим достижением или даже масштабом инициативы «Пояс и путь». Значительно важнее трансформация самой роли Китая в мировой экономике.

Господин Си Цзиньпин получил страну, которая уже научилась эффективно использовать возможности глобализации. Его историческая задача оказалась значительно масштабнее. Она заключается в формировании Китая, экономические, технологические и инвестиционные решения которого становятся важным фактором развития всей мировой экономики.

В этом, на мой взгляд, и заключается главный переход эпохи господина Си Цзиньпина. Китай прошел путь от одного из крупнейших бенефициаров глобализации к государству, которое все активнее участвует в формировании ее следующего этапа и постепенно становится одним из архитекторов новой мировой экономической системы.