Интервью CASPIA с ведущим аналитиком Фонда национальной энергетической безопасности, экспертом Финансового университета при Правительстве РФ Игорем Юшковым — о решении Казахстана по иску «Нафтогаза» к «Газпрому», переориентации российского нефтегазового экспорта и последствиях кризиса вокруг Ормузского пролива для мировой энергетики и Китая.
Как бы вы прокомментировали новость об отказе казахстанской стороны выполнять судебное решение казахстанского арбитражного суда по иску «Нафтогаза» против «Газпрома»?
Казахстан занял рациональную позицию, потому что присоединение к практике изъятия активов «Газпрома» привело бы к негативным последствиям для всех сторон. При этом речь не идет непосредственно о правовой системе Казахстана, поскольку арбитраж — это отдельная структура, в которую компании обращаются за соответствующими услугами, и к государственной судебной системе Казахстана она прямого отношения не имеет.
Не совсем понятно, почему казахстанский арбитраж вообще взялся за это дело, однако очевидно, что Астана не заинтересована в негативных последствиях. Да, Казахстан осторожно подходит к сотрудничеству с Россией, опасаясь вторичных санкций, однако и серьезно портить отношения с Москвой ему крайне невыгодно.
Если бы казахстанская судебная система признала решение международного арбитража и передала активы «Газпрома» на территории Казахстана в пользу украинского «Нафтогаза», то транзитный российский газ, идущий через Казахстан в Узбекистан, мог бы быть арестован. В таком случае «Газпром», вероятнее всего, остановил бы этот транзит, то есть прекратил бы подачу газа в газотранспортную систему Казахстана.
Это привело бы к дефициту газа в Узбекистане, особенно в отопительный сезон, когда страна испытывает острую потребность в дополнительных объемах. В худшем случае ситуация могла бы приобрести гуманитарный характер, поскольку газа не хватало бы для снабжения многоквартирных домов. То есть последствия затронули бы весь регион.
В ответ Россия могла бы прекратить транзит казахстанской нефти через свою территорию, что уже напрямую ударило бы по самому Казахстану. Большая часть нефтяного экспорта республики проходит именно через Россию — как по системе КТК, так и через инфраструктуру «Транснефти», которая прокачивает около 10 млн тонн нефти в направлении Балтики и Черного моря.
Тогда Казахстан, в свою очередь, мог бы перекрыть транзит российской нефти в Китай. Для России это также стало бы проблемой, поскольку пришлось бы переводить эти объемы на морской экспорт, а это значительно увеличивает издержки.
Иными словами, подобная эскалация была бы невыгодна никому. Поэтому Казахстан поступил абсолютно прагматично.
Кроме того, в самом арбитражном решении указано, что для его вступления в силу необходимо признание арбитража обеими сторонами. «Газпром» не является резидентом данного арбитража и не признает его юрисдикцию.
Скорее всего, «Нафтогаз» подавал этот иск, понимая, что в данном арбитраже у него больше шансов добиться нужного решения, чем в казахстанской судебной системе. При этом, вероятно, речь шла скорее о медийном эффекте, чем о реальном взыскании активов «Газпрома».
Как сегодня Россия диверсифицирует свой нефтегазовый экспорт и кто входит в число крупнейших импортеров ее нефтегазовой продукции? Как в этой связи формируется ценообразование?
С 2022 года Россия переориентировала экспорт нефти преимущественно на азиатские рынки. В Европу поставки сохраняются только по трубопроводам, поскольку с 5 декабря 2022 года ЕС запретил морской импорт российской нефти, а с 5 февраля 2023 года - нефтепродуктов.
Сейчас трубопроводные поставки российской нефти в ЕС идут фактически только в Венгрию и Словакию. Кроме того, нефть поставляется в Сербию, которая не является членом Евросоюза.
Основные объемы были перенаправлены в Азию. Крупнейшими покупателями российской нефти стали Китай и Индия - на них приходится до 90% морского нефтяного экспорта России. Индия периодически обходит Китай по объемам закупок, однако Китай в целом остается крупнейшим потребителем российской нефти.
Крупным импортером также выступает Турция. Нефть с проектов «Сахалин» поставляется в Японию и Южную Корею.
Что касается нефтепродуктов, то с 2022 года и до конца 2025-го крупнейшим импортером остается Турция. Значительные объемы также закупают Бразилия, Египет и страны Северной Африки. Впоследствии часть этих нефтепродуктов фактически оказывается на европейском рынке.
Когда европейцы указывают на признаки реэкспорта, страны-посредники это отрицают, объясняя, что российские нефтепродукты используются для внутреннего потребления, а на экспорт идут уже собственные объемы.
Однако с марта ЕС ввел запрет на импорт российских нефтепродуктов, произведенных в третьих странах. Великобритания к этим ограничениям не присоединилась, поскольку подобные меры создают сложности для экспорта Индии, Турции и ряда других государств. Тем не менее Россия пока продолжает находить рынки сбыта как для нефти, так и для нефтепродуктов.
С газом ситуация гораздо сложнее, поскольку его транспортировка ограничена инфраструктурой. После сокращения поставок в Европу в 2021–2022 годах России пришлось существенно снизить добычу, так как быстро перенаправить такие объемы на альтернативные рынки невозможно. Снижение добычи составило примерно 120–140 млрд кубометров по сравнению с уровнем 2021 года.
При этом меняется и система ценообразования. Если в Европе газовые контракты преимущественно ориентированы на биржевые индексы, то в Азии цены чаще привязаны к стоимости нефти.
Рассматривает ли Россия Азербайджан в качестве поставщика газа в свои южные регионы?
России не нужны поставки газа из Азербайджана. Скорее наоборот, она хотела бы поставлять газ в Азербайджан из-за переизбытка мощностей. Если у Азербайджана есть возможность увеличить объем своего экспорта газа в Европу, то в этом случае могут вестись переговоры об экспорте российского газа в Азербайджан.
Как блокада Ормузского пролива и в целом ближневосточный кризис изменили мировую логистическую систему энергоресурсов? Какие последствия это имело для Китая?
Кризис вокруг Ормузского пролива привел к максимальной загрузке уже существующих региональных нефтепроводов, которые ранее использовались не полностью.
Например, речь идет о нефтепроводе через территорию Саудовской Аравии к порту Янбу на Красном море. Аналогичная ситуация наблюдалась и в ОАЭ, где нефтепровод к порту Фуджейра в Оманском заливе позволяет обходить Ормузский пролив. Его проектная мощность составляет 1,8 млн баррелей в сутки.
Во время войны работа этого маршрута временно останавливалась из-за ударов со стороны Ирана, однако впоследствии поставки были восстановлены. Ирак также пытался увеличить поставки через турецкий порт Джейхан, хотя возникали сложности с перенаправлением нефти с южных месторождений. На фоне фактической остановки иранского нефтяного экспорта Китай и Индия начали активнее закупать российскую нефть марки Urals. Европа, в свою очередь, увеличила импорт американской нефти. Страны-потребители достаточно быстро начали использовать стратегические резервы. Дополнительным источником покрытия дефицита стала российская нефть, находившаяся в танкерах на хранении из-за низких цен.
Средняя цена российской нефти Urals в конце 2025 года составляла около 39 долларов за баррель, в январе 2026 года — 41 доллар, в феврале — уже 44 доллара. По оценкам Bloomberg, на момент кризиса в море находилось до 160 млн тонн российской нефти. Для Китая последствия оказались особенно чувствительными. Пекин фактически лишился значительной части ближневосточной нефти, включая иранскую, а также катарского СПГ.
Часть дефицита газа Китай компенсировал за счет увеличения потребления угля. В нефтяной сфере ситуация оказалась более интересной. На протяжении многих лет Китай закупал нефть не только для текущего потребления, но и для наполнения стратегических резервов — до 1 млн баррелей в сутки шло именно на эти цели. За счет этого Пекин сформировал крупные стратегические запасы. Неизвестно, начал ли Китай использовать эти резервы в полном объеме, однако точно известно, что он прекратил активно их пополнять. Уже одно это помогло стабилизировать рынок.
Одновременно Китай увеличил импорт российской нефти, но так и не вернулся к закупкам американских энергоносителей. Импорт нефти и газа из США был фактически остановлен после начала торговой войны в 2025 году. Для Китая этот кризис стал важным стратегическим уроком. В Пекине увидели, насколько уязвимыми могут быть морские маршруты поставок энергоресурсов и как быстро можно лишиться критически важных объемов.
Сначала Китай столкнулся с ограничением доступа к дешевой венесуэльской нефти, затем - к иранской. В результате в Пекине пришли к выводу, что по мере усиления конфронтации США могут целенаправленно создавать для Китая ресурсный дефицит.
Это подталкивает Китай к более тесному энергетическому сотрудничеству с Россией и вновь актуализирует проект «Сила Сибири — 2», который значительно сложнее заблокировать по сравнению с морскими поставками. Фактор надежности поставок становится для Китая все более важным. Не исключено, что Пекин активизирует сотрудничество с Россией в сфере СПГ, включая участие в подсанкционных проектах, а также в развитии газопроводной инфраструктуры. Возможным остается и строительство новых нефтепроводов.
В целом Китай все активнее задумывается о том, как выстроить энергетическую политику таким образом, чтобы США не смогли в критический момент перекрыть ему ключевые транспортные артерии.